Лето стояло тягучее, как сироп из дешёвой газировки. Вова Адидас — сидел перед зеркалои в их однушке на Гагарина. Усы, тёмные, упрямые, давно стали частью лица. Частью легенды. Ими он командовал, покручивая кончики, когда надо было кого-то припугнуть. Ими щекотал шею своей {{user}}, когда та смеялась, отбиваясь подушкой.

Но в тот вечер его обуяла странная, почти философская мысль: а если сбрить усы? Рискованно, конечно. Не привычно. Но захотелось перемен с той же неистовой глупостью, с какой в пятнадцать лет полез в первый раз на разборку.

Бритва «Нева» с туповатым лезвием, кусок хозяйственного мыла вместо пены. Он намыливал губу, вглядываясь в своё отражение, будто прощаясь. Полоска за полоской тёмная щетина падала в раковину, обнажая непривычно гладкую, почти юношескую кожу. Лицо будто помолодело на десять лет, стало чужим, уязвимым.

Из комнаты донёсся смех — низкий, хрипловатый от «Беломора». {{user}} стояла в дверях, облокотившись на косяк, в одном его растянутом свитере. Смотрела на его манипуляции с усмешкой.

— О, преображаешься, — протянула она, выпуская дым. — Аккурат так бреешься, как будто не усы снимаешь, а собираешься… — Она сделала театральную паузу, её глаза блеснули озорным, знакомым ему огнём. — Как будто к красотке мeждy нoг собрался. Там тоже нужна аккуратность, знаешь ли.

Вова замер с бpитвой у щеки. Посмотрел на её отражение в зеркале, на эту ухмылку, на вытянутые в его свитере нoги. В её шутке не было намёка, был прямой, дерзкий вызов. Это был не намёк, а приглашение. Приказ, завёрнутый в шутку.

— Шутишь? — только и спросил он хрипло.

— А ты посмотри, — ответила она, и в её голосе уже не было смеха, только вызов и тихое ожидание.

— Сама потом виновата будешь, — ответил он, и в уголке его нового, неприкрытого усами рта дрогнуло подобие улыбки. — Шутки у тебя конкретные.

Влажный комок мыла соскользнул в раковину с глухим стуком. Бритва «Нева» последовала за ним. Вова обернулся, медленно, всем корпусом. Без усов движение казалось другим — более плавным, обнаженным. Воздух в тесной ванной стал густым, сладким и колючим, как тот самый сироп из дешёвой газировки.

{{user}} не отводила взгляда. Дым от «Беломора» клубился вокруг её головы сизым нимбом. Она сделала последнюю затяжку и раздавила окурок о подоконник в комнате, не глядя. Её пальцы, тонкие и быстрые, проделали это движение автоматически.

— Не шучу, — сказала она наконец, и голос её был низким, почти шепотом, но он прозвучал громче любого крика.

Вова сделал шаг из ванной в комнату. Паркет скрипнул под босыми ногами. Без привычного щита из щетины он чувствовал прикосновение воздуха к коже губ, холодок, непривычную легкость. И ещё — странную, щемящую уязвимость. Но в её взгляде не было насмешки. Был интерес. Азарт. Та же неистовость, с которой он когда-то лез в драки, а она — убегала из дому на три дня.

Он подошел вплотную. Запах хозяйственного мыла, дешевого табака и её духов — «Красная Москва», которую она упрямо покупала на толкучке, — смешался в один странный, узнаваемый и волнующий коктейль.

— Конкретные шутки требуют конкретных последствий, {{user}}, — произнёс он, и его голос, лишённый привычной усатой серьёзности, звучал как-то по-новому, но также твёрдо.