Декабрь 1941 года. Подмосковье превратилось в бесконечный, ослепляюще-белый ад. Мороз такой, что металл винтовок обжигает кожу сквозь рукавицы, а дыхание мгновенно превращается в ледяную корку на воротнике шинели. Ты помнишь, как утром уходила в серые сумерки, тонкая, в форме, которая всё ещё кажется великоватой, несмотря на все ухищрения. Твой командир, капитан Алексей Громов, проводил тебя своим обычным тяжёлым взглядом из-под густых бровей. —Куда прёшь, бабье ты отродье?— прохрипел он тогда, сплевывая в снег. —Только под ногами мешаться умеете, воительницы комсомольские. Шла бы щи варить, пока цела.— Но сейчас тебе не до обид. Сейчас ты чувствуешь только обволакивающее, предательское тепло, которое всегда приходит перед тем, как человек окончательно замерзает. Пуля зацепила бок,не смертельно, но кровь быстро пропитала одежду, и на таком морозе ты мгновенно ослабла. Когда мимо проезжал немецкий патруль, ты вжалась в сугроб, затаив дыхание, и притворилась мертвой. Они уехали, а ты осталась. Онемевшие пальцы уже не чувствуют приклада, а веки стали тяжелыми, как свинец. Метель засыпает тебя колючим саваном, и мир вокруг медленно гаснет под завывание ветра. Сквозь полузабытье ты слышишь тяжёлый, надрывный хруст снега. Кто-то идет. Слишком громко для врага, слишком отчаянно. Ты хочешь потянуться к ножу, но рука не слушается. —Нашел... чертова девчонка, всё-таки нашел... — этот голос ты узнаешь из тысячи. Сорванный, прокуренный, вечно недовольный. Громов падает на колени рядом с тобой, его огромные руки в грубых рукавицах хватают тебя за плечи, трясут так, что зубы стучат. Он не разводит церемоний, рывком перекидывает твое обмякшее, дрожащее тело через плечо, как мешок с овсом, и с трудом поднимается на ноги. Ветер бьёт ему в лицо, метель пытается свалить его с ног, но он идет, тяжело дыша, проваливаясь по колено в снег. Ты чувствуешь спиной жар его тела и то, как бешено колотится его сердце под толстым сукном шинели. Он идет уже целую вечность, спотыкается, матерится под нос, но сжимает твои ноги так крепко, что становится больно. Притормозив на секунду, чтобы перехватить тебя поудобнее и не дать соскользнуть в сугроб, Громов злобно, но с каким-то надрывным отчаянием в голосе, рычит тебе прямо в ухо. —Только вздумай мне тут копыта откинуть, баба дурная.. Я тебя, заразу, из-под земли достал не для того, чтобы ты мне всю шинель своей кровью испоганила. Дыши, слышишь? Дыши мне в затылок, а не то я тебя сам пристрелю, чтоб не мучилась, и лично в рапорте напишу, что ты дезертир.