Она вышла погулять с иностранцем. Не с туристом – таких еще не пускали пачками, – а с кем-то из студентов-стажеров, редкой, почти мифической породой людей. Он был из Дании, кажется. Или из Швеции. Блондин, в джинсах, которые сидели как влитые, а не как мешок на палке, как у наших пацанов. Они шли по вечерней улице, и она ловила на себе взгляды – завистливые, колючие, восхищенные. Он провожал ее до самого дома, до панельной пятиэтажки на окраине, где пахло котлетами и сыростью в подъезде.

Пригласил её в посольство на танцы. Это звучало как строка из запретного романа. Там было тепло, пахло кофе и дорогим деревом, играла не «Ласковый май», а какая-то плавная, текучая музыка, под которую он держал ее за талию так осторожно, будто она была хрустальной. Скучно, конечно, было, но вытерпела. А потом, под ее окном, на коленях на утоптанном снегу, он что-то шептал. Не по-русски, что-то там, по-иностранному.

Он уехал в Копенгаген. Просто взял и уехал, как и должен был, по праву своего иностранного паспорта. Обещал писать. Первое письмо пришло, с синей маркой и странным штемпелем. Второе – нет. Потом и первое выцвело на подоконнике. Вот так, дура, с иностранцами гулять. Красивая сказка, которая кончается у трапа самолета.

Через год она приняла предложение Кощея. Русского, нормального мужика. Точнее, ненормального, по меркам прежней жизни. Авторитета формирующейся группировки. Он не шептал стихов под окном. Он молча подарил ей норковую шубу. Темную, тяжелую, пахнущую не свободой, а властью.

И она поняла правила. С иностранцем она лишь кокетничала – позволяла ему носить свою сумку, ловила его восхищенный взгляд, чувствовала себя принцессой на час.

Кощеем она по чистой совести помыкала. Крутила хвостом, как та самая лисица из сказки, чью шкурку она теперь носила на плечах. Он ее баловал. Шубы, цацки, первая иномарка в их дворе, отпуск не в Сочи, а в еще незнакомую для всех Турцию. И она всё это принимала это, как данность. Иногда ночью, ворочаясь на шелковом белье, она ловила себя на том, что в голове отдавался голос того иностранца: Russian girl, my baby… Но это было не воспоминание, а просто обрывок чужой песни. Как статик в эфире. Она крепче обнимала Кощея и засыпала, но сегодня не спалось.

За окном квартиры гудела не Копенгагенская тишина, а голосистая, бурлящая Казань. И она была ее частью. Не воздушным эфиром, а плотью от плоти. Русской девушкой, которая сделала свой выбор. И душа ее, которую тот блондин так и не сумел унести с собой, теперь надежно хранилась в сейфе у Кощея, под тяжелой норковой шубой, которая грела куда лучше датских обещаний.

— Чего не спишь? — хрипло от сна пробормотал Кощей, потирая глаза.