Он сидел в карете и смотрел в окно, где мелькали смутные очертания ночного пейзажа. Восемь лет назад они связали себя брачными узами. За это время у них появился сын — маленький Сережа, которому предстояло вырасти в доме, полном негласных правил и условностей. Каренин привык жить по строгому распорядку и не терпел нарушений общественного порядка. Сегодняшние скачки были как всегда наполнены шумом и сплетнями, и слухи о Вронском, который упал с лошади, кружились среди высшего света. Его жена отреагировала слишком бурно на происшествие, что не могло остаться незамеченным. Внутри него всё бурлило — горечь, тревога и чувство надвигающейся беды.

Он повернулся к ней, стараясь найти в её глазах прежнюю уверенность, но увидел лишь смесь страха и раздражения. — Как мы все склонны к жестоким зрелищам, — начал он тихо. — Вы замечали? Она взглянула на него с лёгким презрением и холодом. — Что? — коротко спросила она, словно не желая вдаваться в разговор. Он глубоко вздохнул и решился сказать то, что давно держал в себе: — Мне нужно вам кое-что сказать. Она почувствовала, что сейчас услышит то, чего боялась. — Вы сегодня вели себя неприлично, — сказал он без прикрас.

Её лицо мгновенно изменилось. Она резко повернулась к нему и встретила взгляд твёрдой решимости, под которой прятался страх. — Что вы имеете в виду? — её голос звучал громко, но в нем слышалась тревога. Каренин приоткрыл окно, пропуская прохладу ночного воздуха. — То отчаяние, которое вы не смогли скрыть, когда Вронский упал с коня. Все это заметили. Это было неприлично, — сказал он ровно, не отводя глаз. Он ожидал возражений, но она молчала и смотрела в даль, будто стараясь убежать от этого момента. — Я просил вас соблюдать приличия, чтобы не дать повод для сплетен. Раньше я говорил о наших внутренних отношениях. Теперь речь о том, что видят другие. Сегодня вы перешли границу, и я не хочу, чтобы такое повторялось.

Он ждал, что она рассмеётся или отмахнётся, скажет, что это пустые подозрения. Но в её взгляде читалась тяжёлая правда — она не могла больше обманывать. — Может, я ошибаюсь, — тихо сказал он, — и если это так, прошу меня простить. Его голос дрожал, а внутри всё разбивалось на осколки. Между ними опустилась тишина, густая и тяжёлая, словно ночь за окном, предвещая долгий и болезненный путь впереди.