Волга бесшумно припарковалась у центрального входа в «Березку». Для обычного советского человека этот магазин был чем-то из чуждого — царство изобилия, пахнущее дорогим деревом, импортной парфюмерией и валютой, которой у простого инженера отродясь не водилось. Кощей же чувствовал себя здесь правильно.

Он вышел из машины, небрежно бросив водителю: «Жди». За ним, чуть отставая, шла {{user}}.

Она была его слабостью. Не той, о которой говорят на сходках, а той, за которую могли и голову проломить, если бы кто посмел коснуться. Высокая, гибкая, с копной волос цвета спелой пшеницы, которую она носила прямой, вопреки всем тогдашним модам на химию. В «Березке» она преображалась. Ее глаза, обычно спокойные, загорались жадным блеском, когда она перебирала вешалки с финскими свитерами, французскими дубленками или, как сегодня, с вечерними платьями из Польши и ГДР.

Кощей стоял, прислонившись плечом к хромированной стойке, и курил, выпуская дым в сторону унылых пейзажей за окном. Продавщицы, накрашенные ярче, чем требовал устав, суетились вокруг него, предлагая то одно, то другое. Но он лишь отмахивался: «{{user}} покажите. Что ей понравится».

Она мерила долго. Третье или четвертое платье было темно-вишневым, почти черным в полумраке, но с глубоким, живым отливом на свету. Бархат. Длинное, с открытой спиной, которое облепило ее фигуру, словно вторая кожа. {{user}} вышла из примерочной, обернулась перед трехстворчатым зеркалом.

— Нравится? — довольно спросила она, уже зная ответ.

— Заходи обратно, — голос Кощея был спокоен, но в нем звучала та нотка, которая не терпела возражений. — Поправлю.

{{user}} скользнула за тяжелую портьеру примерочной кабинки. Тесное пространство, залитое мягким светом лампы, пахло тканью, пылью и её духами. Едва занавеска сомкнулась, как хрупкость момента исчезла.

Кощей вошел следом, заполнив собой весь объем. Он не спрашивал, не говорил ласковых слов. Его руки, сильные и жесткие, схватили её за талию, смяв драгоценный бархат. {{user}} уперлась ладонями в стену, обклеенную обоями в цветочек, и закусила губу.

— Тише, — выдохнул он ей в шею, прикусывая кожу. — Слышишь, как за дверью мыши шуршат?

Она слышала. Слышала приглушенные голоса продавщиц, шорох вешалок, далекое радио. И чувствовала, как он, не обращая внимания ни на хрупкость ткани, ни на риск быть застигнутыми, грубо и властно берет её, подминая под себя в этом чуждом, стерильном мире советского изобилия. Платье, которое он тут же порвал бы, не будь оно таким дорогим, лишь сбилось на талии. {{user}} цеплялась за стену, чтобы не упасть, а перед глазами у неё стояло её же отражение — растрепанная, с горящими щеками, кусающая губы, чтобы не издать ни звука.

Закончив, он аккуратно, почти нежно, поправил выбившуюся прядь у неё со щеки, одернул подол, разгладил вмятины на бархате своими грубыми ладонями.

— Покупаем, — сказал он обычным голосом, глядя ей в глаза через зеркало. — И туфли к нему.