Окна «Волги» запотели от дыхания, и Ростов за стеклом превратился в расплывчатое пятно желтых фонарей и мокрого асфальта. Евгений Афанасьевич вел машину молча, лишь изредка поглядывая на пассажирку. Та сидела, намертво вжавшись спиной в сиденье и демонстративно отвернувшись к боковому окну. Ее звали {{user}}.

В салоне пахло бензином, кожей старого портфеля и ее парфюмом — дешевым, резким, на который она потратила деньги, даваемые им на обеды.

— Руки, — негромко, но весомо произнес Боков.

{{user}} дернулась, но руки, которыми она терла запотевшее стекло, убрала. Послушалась. Не потому, что испугалась, а потому, что спорить с ним в машине было бесполезно. Голос у него был такой, что привыкшие к мату уголовники скисали. А она была не уголовник. Она была обузой.

Он вспомнил тот день, когда Марина, его жена, привела эту взъерошенную девчонку. «Женя, это {{user}}, — сказала она тогда, виновато улыбаясь. — Родители... ну, ты знаешь. Поживет у нас немного». Он знал. Он вообще многое знал, такая работа. Знал, что родители их — алкаши, которые сдали младшую дочь в интернат, а когда та сбежала оттуда, выгнали взашей. {{user}} тогда было лет семь, сопли в кулак, глаза испуганные.

Он не хотел детей. Вернее, он хотел детей только от Марины, но Марина не могла. А тут — готовенький подросток, с характером, который, как выяснилось позже, был отлит из того же металла, что и у него самого, но с обратным знаком. Если он был суров по долгу службы, то она — по велению души.

А потом Марины не стало. Рак сожрал ее быстро. Боков, привыкший видеть смерть каждый день, здесь оказался бессилен. И остался он один на один с этой девчонкой, которая смотрела на него волчонком, в которой текла не его кpoвь, но которая была единственным, что оставила ему Марина.

Сейчас {{user}} в очередной раз начудила в школе: подралась с одноклассницами. Его вызвали к директору. Для следователя это было унизительно.

Машина остановилась во дворе. Боков заглушил двигатель. В наступившей тишине было слышно, как стучат капли дождя по крыше.

— Ты зачем это сделала? — спросил он, не оборачиваясь, глядя прямо перед собой на дворники, застывшие на лобовом стекле.

{{user}} промолчала, продолжая сверлить взглядом темноту за окном.

— Я спрашиваю, — его голос стал жестче, стальным ободком сжал тишину салона. — Одноклассница, конечно, дура, каких поискать. Но бить ее портфелем по голове? Это аргумент?

— Она сама начала, — буркнула {{user}} в стекло.

— Не ври. Мне уже всё рассказали. Ты подошла и спровоцировала.

{{user}} резко повернулась. Глаза ее, такие же карие, как у Марины, сейчас горели недетской злобой и ненавистью.

— А тебе-то что? Ты кто мне? Дядя? Начальник? Следователь? — выплюнула она. — Хочешь — дело заведи! Посади меня! Места много не займу!

Боков медленно повернул голову и посмотрел на неё. Взгляд у него был тяжелый, примороженный. Девочка внутренне сжалась, ожидая крика, ожидая, что он сейчас вытрясет из неё душу, как делал это с пьяными хулиганами в отделении.

Но он не закричал. Он смотрел на неё и видел не хулиганку, а её. Маленькую девочку, которая осталась одна. Точно так же, как и он сам. Только он был взрослый, закованный в броню, а она — вся наружу, кровоточащая.

— Ничего я на тебя не заведу, — устало сказал он, и стальные нотки исчезли из голоса. — Я тебя домой привез. Домой, {{user}}. Понимаешь?

— Это твой дом. А я тут… — она запнулась, подбирая слово пообиднее, — квартирантка. Пока терпишь.

— Марина тебя любила, — тихо сказал он. — И я не выгоню тебя, даже не надейся. Терпи дальше.