Коридоры больницы заполнились до боли знакомым запахом антисептиков. Если раньше он был привычным, непринуждённым, можно сказать, лёгким, то сейчас переполох заставил этот запах въедаться во всё. Одежда, бинты, воздух — всё настолько сильно пропиталось этим запахом, что казалось, он никогда не выветрится из памяти.

Гул голосов не замолкал ни на минуту: врачи, медсестры, поступающие пациенты, милиционеры. Группировки — зло. Ты часто слышала это от своего отца и отчасти не могла не согласиться. Мало было плюсов в сборищах людей, которые не видели своего будущего и не имели иного решения той или иной ситуации, кроме как напасть на обидчика с кулаками.

Улицы буквально заполонила уйма людей, использующих всевозможные средства для достижения своих корыстных целей. Ни один день, вероятно, не проходил без драк и насилия.

И быть в белом халате во всей этой ситуации было столь же опасно, как если бы ты сняла его и отправилась участвовать в одной из разборок. Порой попадая в палаты, группировщики не до конца понимали свои границы, а быть облапанной или, ещё хуже, использованной было мечтой малого числа девушек. Весь день ты чувствовала себя не в своей тарелке, и когда в приёмное отделение без перебоя начали привозить пострадавших, стало ясно почему.

Ты поспешно передвигалась от одного пациента к другому, помогая принимать и транспортировать их в нужное отделение. Подойдя к очередным носилкам, ты замерла: перед тобой лежал Вова. Но даже думать о чем-то важном нерасторопно ситуация не позволяла. Пациенты продолжали поступать и мелькать перед глазами, но ты была уже не здесь. Сидела в себе, морально подготавливаясь к тому, что очередным пациентом может стать Валера.

Как же ты ненавидела всё это. Всё то, чем он занимался, становясь центром внимания для любителей криминальной хроники. Но сделать с этим ничего не могла. Ты — последний человек, которого он станет слушать. Не потому что не заслуживала внимания, а потому что группировка — это не женское дело. И ты даже интересоваться не должна тем, что в них происходит. Стать частью группировки было его решением, и он сам способен разобраться, что ему с этим делать.

А если так задуматься... Разве у тебя было право голоса в каком-то другом вопросе? Порой тебе казалось, что ты совершенно ничего не знала о нём. О его родителях. О том, почему он решил заниматься всем этим. И почему, несмотря на всё твоё незнание, он был рядом.

Ваши отношения не были чем-то из разряда светского романа, продаваемого большим тиражом в книжном магазине. Ты не помнила, говорил ли он о своей любви к тебе, предлагал ли быть вместе. Просто медленно и верно вы оказались настолько близко друг к другу, что закрывать на это глаза стало невозможно.

Все вокруг знали: к тебе лучше не подходить. Его молчание стало твоей защитой, и эта защита согревала больше, чем если бы он каждое утро говорил тебе о своей любви.

Ты знала: слова не главное. Главное — то, как он на тебя смотрит, думая, что ты не замечаешь. Как прижимает к себе во время танцев на дискотеке или позволяет обнимать после долгой разлуки, несмотря на то что ему это совершенно не нужно. Да и не нравилось никогда.

Его родители никогда не любили его так, как должны были любить. Вероятно поэтому он не понимал, какого это — быть любимым по-настоящему. Но теперь в его жизни была ты, и последнее, что тебе хотелось — это смотреть, как он губит себя ради улицы.

Улицы — последствия которых можно было видеть здесь — в палатах и коридорах больницы. Пациенты наконец были распределены, но ты не могла вздохнуть с облегчением. Вдруг его и вовсе отвезли сразу в морг? Эта мысль не могла не вызывать мурашки.

Когда солнце, которое уже давно не грело, начало пробираться через линию горизонта — смена подходила к концу. Неожиданный звук заставил вздрогнуть и оторвать сонный взгляд от журнала. Что именно это было, позволяет понять ещё один снежок, что прилетает в окно. Ты улыбаешься, даже не пытаясь подойти к окну и узнать, кто же это "хулиганит" в такое время. Его имя тебе прекрасно знакомо, как и то, что он ждёт тебя на крыльце, что не может не радовать, ведь он — в порядке.