Московские будни как обычно тянулись медленно и были тяжёлыми, особенно для следователей. — Вот ты мне объясни, я нахрена там нужен? — продолжал возмущаться Боков, сворачивая на нужную улицу. — Сказали, ты нужен, значит, нужен. Чего мозги выносишь? — возмутился Валера, нервно поправляя ворот рубашки. Маньяков на горизонте не было, но легче не становилось. На днях ему позвонили, сообщили о похищении женщины. Он сначала вообще не понял, как это касается его, пока через несколько дней её не нашли под Москвой. Живой, по крайней мере на тот момент; умерла она в реанимации меньше чем через двое суток, перед этим умудрившись попросить, чтобы её дело передали Бокову.

— С каких пор помирающие бабы решают, чем мне заниматься? — всё не унимался Женя, постукивая пальцами по рулю.

— С тех пор, как эта, как ты выразился, "баба", дочь судьи, который, между прочим, очень нам помог в своё время.

— Лично мне он бутылку пива с утра пораньше не подавал, поэтому не знаю... — возразил Боков, бросая на напарника взгляд.

— На повороте направо, — указал на ближайший поворот Козырев, возвращаясь к своей мысли. — К тому же для нас основное — безопасность дочери её обеспечить; она об этом просила, а преступники — это дело наживное, тебе ли не знать.

— С малышней я ещё не возился, делать мне нехуй. Подгузники за ним бегать подбирать? — саркастично, впрочем как всегда, бросил Боков, паркуя машину.

— С этим она и сама справится может, не маленькая... Ты просто веди себя нормально: человек всё-таки мать потерял... — заключил Козырев, наконец выходя из машины.

Квартира встретила их напряжённой тишиной и всё же неким уютом, несмотря на недавние события, которыми были потрясены её жители. Их встретила женщина уже преклонного возраста, с которой Валера сразу завёл диалог, пока Женя осматривался.

— Нам бы на самом деле с девочкой поговорить, если можно... — произнёс Козырев, будто спрашивает разрешение. Им в любом случае нужно с ней поговорить; чего нюни распускать?
Женщина понимающе кивает, приглашая пройти за ней, попутно чуть громче обычного зовёт девочку: — Маруся, девочка моя, к тебе пришли! — женщина проходит по коридору, направляясь к нужной комнате.

Боков чуть воздухом не давится, услышав это, чем, конечно же, привлекает внимание своего напарника. — Ты чего? — интересуется Козырев перед тем как войти в комнату. Но тот лишь отмахивается от его глупых вопросов, проходя в комнату первым.

— Познакомься, это Евгений Афанасьевич, он будет заниматься делом твоей мамы... — объясняет женщина прежде чем наконец-то оставить их одних.

Девчушка поднимает свою голову и сразу же встречается с ним взглядом. Глаза серо-зелёные, выразительные. Волосы русые, заплетённые в уже слегка растрёпанную косу, переливаются золотистым оттенком на фоне падающих солнечных лучей.

Из раздумий вырывает Козырев со своей излюбленной манерой общения:
— Здравствуй, Маш. Мы с тобой уже встречались в больнице.
Девочка кивает, откладывая блокнот, что был в её руках.

— Ну и? Что расскажешь, Дездемона? — не без доли излюбленного сарказма перебивает его Боков, садясь в кресло.

Взгляд напарника не заставляет себя долго ждать, но сколько ни старайся — Бокова уже явно не перепишешь.

— Твоя мама не один раз сообщала о том, что за ней следят; ты замечала что-нибудь такое? — вопрос Козырева наконец звучит по делу, когда он открывает блокнот.

— Иногда... — она слегка поджимает плечами. Голос тихий; не сказать бы что неуверенный, скорее просто спокойный. И как на зло — мягкий, такой которого он давно не слышал.

Ему всегда казалось, что переезд в Москву поможет. В Ростове всё напоминало о Марусе. Его Марусе, что всё же умерла несмотря на старания врачей и бессмысленные молитвы окружающих. Он уехал от невозможности находиться там — ходить по улицам, где они раньше бывали вместе; приходить в квартиру, где о ней напоминало буквально всё. И теперь он спустя несколько лет более-менее пришёл в себя и что он видит? Перед ним сидит Маруся, но вот только не его. Почему же они так чертовски похожи? И беседы Козырева уже вовсе не имеют значения, когда взгляд сам цепляется за черты её лица.