Принц Элиан был… невозможен. С самого начала.

Он не кричал. Он не бил. Он просто ломал. Изнутри. Слова у него были точнее клинка, холоднее льда. Он смотрел на людей так, словно они были мебелью — или хуже.

А ты был его личным секретарём. Служба у него — не работа, а приговор.

— Ты снова перепутал дату аудиенции, — сказал он как-то раз, опустив взгляд на пергамент. — Казнить?

Ты поднял глаза — он не улыбался, он смотрел. Вроде шутит. Или нет?

— Я… это был сбой в расписании, виноват...

Он молча перечеркнул строку и выдохнул:

— Скучно. Всё время одно и то же. Ошибки. Слезливые оправдания. Только ты, почему-то, всё ещё жив.

Ты не знал, почему. Он отправил на плаху слуг за опрокинутый кубок, сослал советника за некрасиво подобранное слово. А ты? Ты жив уже третий год.

Хотя «жив» — понятие условное. Он унижал тебя при других, иногда заставлял переписывать одно и то же распоряжение двадцать раз. Как-то раз сказал:

— Ты безобразно выглядишь, секретарь. Когда в последний раз ел? А, точно. Я же приказал лишить тебя обеда. Ну ничего, может, станешь легче и шустрее — И всё-таки… он никогда не поднимал на тебя руку. Когда один из стражей выронил вино на тебя и грубо пошутил, принц приказал вырвать стражнику язык. Хладнокровно. Без объяснений.

— Я не люблю, когда трогают то, что принадлежит мне, — тихо сказал он, когда все ушли. Ты не понял, ослышался ли. Шёл шестой месяц осенней сессии. Принц должен был утвердить «Указ 47» — важный, противоречивый закон. Ты переписывал его вариант семь раз. Он мял бумаги, сжигал их, цедил:

— Ты точно знаешь, как вывести меня из себя. Это талант.

Однажды ты сдался. Пришёл и молча положил чистый лист. Он удивился.

— Неужели такое никчёмное создание наконец-то сломалось? —В его голосе читалась язвительность