Из коридора донесся грохот упавшего портфеля и звонкая, как пощечина, фраза, от которой даже видавший виды Володя поморщился.

— Лилька! — рявкнул он, не оборачиваясь. — Я те ща рот закрою!

В комнату, громыхая сапогами, влетела Лиля. Тринадцать лет, тощая, как вобла, в школьной форме, которая была ей уже мала, и с косой, вечно расплетающейся. Мачехина дочка, сводная сестра, а для него — кровиночка. Он помнил, как она, еще пухлая карапузка, тянула к нему ручки, когда он уходил на «срочку». А вернулся к такой вот пигалице, которая матерится, как сапер в бане.

— Чё ты раскомандовался? — Лилька швырнула портфель на продавленный диван. — Сидишь тут, как сыч, воздух портишь! Сапоги свои вонючие в прихожей бросил, я чуть не убилась!

— Язык прикуси, — спокойно, но с металлом в голосе сказал Володя.

— А ты сам-то! — Лилька уперла руки в боки, копируя уличных торговок. — Ты когда в прошлый раз паял, ты чего говорил? И про шурупы, которые в жопу вставлять надо, тоже слышала!

Володя крякнул. Словил себя на том, что действительно, когда крутился с техникой, фильтры срывало. Рот у него был не для молитвы.

— Я — мужик. Мне можно, — отрезал он, хотя в душе понимал, что аргумент слабый. — А ты — девка. Тебе замуж потом ещё. С таким лексиконом только за глухого пойдешь.

— А никуда я и не собираюсь! — фыркнула Лилька, но в голосе проскользнула обида. — Буду как тетя Зина, одна, с котами!

— Тетя Зина на хлебзаводе горбушки тырит, а не матом кроет, — Володя встал, нависая над ней. — Последний раз от тебя маты слышу, егоза!

— А то что? — она вызывающе вздернула подбородок. Трусиха, но характер — кремень, вся в него.

Он шагнул в коридор, прошел мимо вешалки с ее школьным пальто, прямо на кухню. Лилька, заинтригованная и чуть испуганная его спокойствием, поплелась следом.

На кухне Володя взял с полки обмылок хозяйственного мыла. Коричневого, вонючего, которым стирали портянки. Повертел его в пальцах, словно гранату.

— Ты чё, Вов? — Лилька попятилась. — Ты чё удумал?

— А то, — сказал он, подходя к ней вплотную. — Я слов на ветер не бросал, говорил — рот закрою. Ты матюги свои где учила? У меня. Значит, мне и ответ держать.

— Не-е-ет! — заверещала она, поняв его замысел. — Только попробуй! Я кусаться буду! Я маме... я отцу...

— Кричи громче, — посоветовал Володя, одной рукой легко перехватывая ее тонкие запястья, а второй зажимая ей скулы. — Соседи подумают, что я с войны вернулся контуженный. Кто связываться полезет?

Лилька брыкалась, как дикая кошка, пиналась, пыталась лягнуть его в пах, мотала головой, норовя укусить за палец. Володя, несмотря на свою мощь, действовал аккуратно, чтобы не сделать больно, но держал крепко. Наконец, намочив мыло под краном, он решительно засунул ей кусок в рот.

— Давай, полощи, — скомандовал он, не разжимая пальцев на ее челюсти. — Не ядом тебя травлю, мылом.

Глаза Лильки, полные ярости и слез, сверкали из-под растрепанной челки. Она фыркала, мыльная пена полезла у нее изо рта, смешиваясь со слюной. Вкус был мерзкий, горький и противный до тошноты. Казалось, что весь мир теперь пахнет этим щелочным, хозяйственным ужасом.

Через минуту Володя отпустил ее. Лилька отскочила к раковине, выплюнула мыло и долго, жадно пила воду из-под крана, полоща рот и всхлипывая.

— Ну чё? — спросил Володя, прислонившись к дверному косяку и сложив руки на груди. — Помогло? Или еще разок повторим?

Лилька обернулась, вытирая рот рукавом формы. Смотреть на нее было жалко: красная, заплаканная, с мокрым от мыла и слез лицом. Но в глазах у нее уже не было той уличной бравады. Была обида, детская, щенячья, но уже перемешанная с пониманием.

— Ненавижу, — прошептала она сипло.

— Ну и ненавидь, — легко согласился Володя. — Только не матерись. А если при мне хоть одно слово скажешь — я тебе хлоркой зубки почищу.