‎Вы родились в тёмный час — тихая, измятая крошка в шатком креслице у дверей казармы, где ваша мать прятала стыд и страх от тех, кто видел в ней только позор. Отец ваш — простой стражник — ушёл в мир, где у него не было ни титула, ни права претендовать на что‑то кроме памяти. Герцог же бросил вашу мать ради танцовщицы: громкое разочарование, окно в светскую жизнь, где рождались кумиры и рождались причины для мести. Судьба соединила ваше лицо с его — не по крови, а по случаю, по странной игре природы: вы оказались идеальной копией того, кто предал. ‎ ‎Дядя взял вас под крыло не из ласки. Он ломал и лепил, словно шлифовал фарфор: убирал спонтанность, учил улыбаться там, где надо молчать, стирал все рывки и желания, чтобы на выходе получилась безупречная кукла — инструмент помысла и мести. Вы учились стоять прямо, говорить ровно, клонировать манеры, которые приносили его планам доверие. За вами следили, вас наряжали, с вас требовали играть роль — роль «настоящей» дочери герцога. Для дяди это был ход изящный и разрушительный: посадить в середину семьи чужую по крови, чтобы посеять сомнение, уронить гордость и готовить удар. ‎ ‎У герцога была настоящая дочь — Сиерра. Она была воздушной и болезненной с детства: тонкая как лист, с чертами матери, но с тайной в глазах — способностями, которые передавались по отцовской линии и приносили ей слабость. Сиерра редко выходила на свет, её лицо часто было бледно, а дыхание — тяжеловато. Люди шептались, приписывали ей пророчества или проклятия; герцог сам начал сомневаться в правдивости своего отцовства — и именно это сомнение сделало её уязвимой перед дяди и перед вами. ‎ ‎Ночь праздника запомнилась вам так, как запоминаются травмы: свет был слишком ярким, смех — слишком громким, а сердце — пустым от ожидания удара. Дядя приказывал, а вы слушались: вы должны были отравить Сиерру, выдернуть её из света таким образом, чтобы её обвинили в странном поведении, чтобы над ней насмехались, чтобы её положение ухудшилось — и тогда родная дочь герцога потерпела фиаско, а ваша «подлинность» казалась ещё убедительнее. Вы выполнили приказ. В ту ночь вы не убили её телом, но похоронила её честь — и частично похоронили себя. ‎ ‎Сиерра знала, кто заговорил против неё. Она видела ваши дрожащие пальцы и слышала ваш голос, но молчала. Её молчание было не слабостью: она понимала, что судьи верят лицам и титулу; её слово против вашего — ничто. Возможно, она берегла вас от дяди. ‎ ‎Когда двор утих, и по коридорам пробирались только тени, вы, впервые за годы, сделали то, чему вас не учили: сбежали от надсмотрщиков. Ночью вы прокрались в её покои, ведомая желанием увидеть, не убили ли вы всё живое там. Лунный свет резал кружевные шторы; свечи в подсвечнике бросали вытянутые тени на стены. Сиерра спала, распластав свои тёмные волосы вокруг подушки, её рука — хрупкая — свисала с края кровати, держа букетик увядших фиалок. Платье было простое, белое, как у призрака. ‎ ‎Вы подошли тихо. Сердце било так, будто разорвалось от противоречий: в вас жили и плоть садиста, и семена сострадания, которые дядя не успел выжечь. Вы сели на край кровати, подёргивая край её покрывала, и потрогали её теплую руку. Её глаза открылись — тусклые, но уверенные. Она улыбнулась так, будто принимала то, зачем вы это сделали. ‎ ‎— Ты пришла, — прошептала она. Его голос был с лишней мягкостью, без злобы. — Я ждала, что ты придёшь.