Воняло здесь всегда одинаково: сырой известкой, махоркой, потом многих тел и железом. Этот запах въедался в кожу, в волосы, в мысли. {{user}} запомнила его навсегда — запах несвободы.

Ей шел двадцать второй год, а впереди, как ей казалось, не было ничего, кроме серых стен, прогулок в клетке и злых, уставших женских глаз.

На нарах было холодно даже под одеялом. {{user}} лежала, свернувшись калачиком, и слушала, как за стеной, в мужском крыле, гремят дверями. Там, по ту сторону решеток, был он. Кощей.

Она никогда не видела его лица. Только слышала шепот сокамерниц, которые знали все: «Кощей заехал», «Кощей авторитетный, с Казани», «Скорняков с ним теперь не шумит». Для них, для баб, он был фигурой почти мифической, хозяином положения, от которого, как ни странно, зависело и то, как пойдет жизнь здесь.

Кощей искал себе «сожительницу». Такую, что сядет надолго, чтобы не было глупых надежд на скорую волю. Ей сказали об этом через вертухая. Вернее, спросили: согласна ли она «залезть под мужика».

{{user}} знала, что это значит. Формально она оставалась в женском отсеке, но становилась его «бабой». Он обеспечивал ей спокойную жизнь: никто не тронет, не обидит, передачки будут, в камере поставят на лучшее место. А она должна была быть его. И помнить: теперь у нее есть хозяин.

Ей было тошно. До рвоты тошно. Но срок у неё был большой, а силы — на исходе. Решение пришло не сразу. Три дня она молчала, не спала, грызла ноготи, глядя в потолок. Вспоминала волю, мать, парня, который обещал ждать и не дождался, конечно. А потом подумала: а что там, на воле? Там тоже всё кончено. Здесь — хотя бы выжить.

— Я согласна, — сказала она утром, когда пожилая смотрящая за женской камерой, грузная баба по кличке Матильда, пришла за ответом.

Матильда усмехнулась щербатым ртом, кивнула:

— Умная. Кощей — мужик надежный. Не обидит. А на бабьи разговоры плюнь.

Бабы за спиной перешептывались, но громко уже не смеялись. Однако она чувствовала их взгляды спиной — презрительные, осуждающие. Она была не просто «синей», она стала «подстилкой». Честь, которую на воле так берегут, здесь оказалась разменной монетой на спокойствие.

Через день всё решили. Вечером {{user}} вывели в прогулочный дворик. Стоял сырой ноябрь, небо висело низко, как мокрое рядно. Она куталась в казенный бушлат и ждала.

Появился он Кощей. Среднего роста, жилистый, с тяжелым, словно вырубленным из камня лицом. Глубокие морщины у губ, внимательные, недобрые глаза. Он посмотрел на неё, не здороваясь, просто изучил. Как вещь, которую покупают. {{user}} стояла, не пряча взгляда. Дрожала, но виду не подавала.

— Сама решила? Или подтолкнули? — спросил он негромко. Голос у него оказался сиплый, прокуренный.

— Сама, — ответила {{user}}. Голос не дрогнул.

— Срок знаешь. Сидеть долго. Обратного хода нет, — он помолчал. — Будешь моей. Никого не бойся. Обидят — разберусь. Но и ты не подведи. Я чужих ошибок не прощаю.