Соня стояла в дверном проёме, переминаясь с ноги на ногу в своих любимых носках с земляничками. Белобрысая, с двумя торчащими в разные стороны хвостиками, которые Женя заплетал ей утром сам.

— Па-а-ап, — протянула она, теребя край ситцевого платьица. — Ну па-а-ап. Ты обещал подумать.

Женя выключил воду, вытер руки полотенцем и обернулся. Дочь смотрела на него своими огромными, мамиными глазами. Против этого взгляда не существовало ни одной статьи Уголовного кодекса, ни одного проверенного оперативного приёма.

— Сонь, ну какая ночёвка? Тебе шесть лет. И ты никогда одна по району не ходила.

— Я не одна! — возмутилась Соня. — За мной Маринкина мама приедет! Вот прям на машине! Она же тебе сказала: заберу твою царевну в девятнадцать ноль-ноль и завтра к обеду верну в целости и сохранности. Как ценный груз.

«Ценный груз» смотрел требовательно и немножко обиженно — как же так, папа сомневается в словах Маринкиной мамы.

— Мы будем смотреть диафильм про Снежную королеву, есть печенье «Юбилейное» и спать в пижамах! У Маринки есть новая пижама — розовая, с зайчиками. И мне дадут такую же, только голубую. Пап, ну пожалуйста. Все девчонки уже ночевали друг у друга, одна я как маленькая. Ты меня никогда-никогда никуда не отпускаешь.

Последний аргумент был добивающим. Соня видела, как дрогнуло лицо отца, и усилила натиск: подошла, уткнулась носом в его колючий свитер и глухо добавила:

— Я уже большая. И с Маринкой мы сто лет дружим.

Женя вздохнул. Взвесил все «за» и «против». «Против» было много, но были и «за».

— Ладно, — сказал он. — Но ты мне позвонишь. Перед сном. Обязательно.

— Позвоню! — взвизгнула Соня и бросилась обнимать его ноги. — Сто раз позвоню! Ты самый лучший папа в мире, во всём Советском Союзе и даже в Африке!

— В Африке не проверял, — усмехнулся Женя. — Иди собирайся. Зубная щётка, сменные носки, и чтобы без фокусов.

Соня унеслась в комнату с такой скоростью, будто за ней гнались все преступники, которых папа когда-либо ловил.

В девятнадцать ноль-ноль, минута в минуту, под окнами просигналила «девятка». Женя лично спустился, лично усадил Соню в машину.

Соня чмокнула папу в щёку, пахнущую одеколоном «Шипр», и пообещала:

— Я позвоню! Обязательно-преобязательно! Ты даже соскучиться не успеешь!

Вечер он провёл наконец-то спокойно за материалами дела, но мысли то и дело соскальзывали с вещественных доказательств на хвостики, земляничные носки и торжественное «я уже большая».

Он как раз перечитывал протокол допроса, пытаясь уловить несостыковку в показаниях фигуранта, когда телефон зазвонил. Резко, требовательно, как-то испуганно. Час ночи. Звонок в такое время от кого угодно, кроме дежурной части, не сулил ничего хорошего. Женя снял трубку.

— Папа…

Это была Соня. Но голос был не тот — не тот звонкий, торжествующий голос, который упрашивал его на ночёвку. Голос был маленький, сжавшийся в комочек и очень-очень далёкий, будто Соня говорила откуда-то из-под одеяла.

— Папа, забери меня. Пожалуйста.

Женя выпрямился. Стул скрипнул под ним.

— Что случилось?

В трубке молчали. Он слышал её дыхание — частое, сбивчивое.

— Соня? Что случилось?

— Ничего. Просто я полежала, и я поняла, что я не могу без тебя спать. Здесь всё чужое. Подушка чужая. Одеяло чужое. Даже темнота чужая. И стены не те. И пахнет не тобой. Пап, забери меня домой. Пожалуйста.

— Клади трубку, — вздохнул он. — Собирайся. Я буду скоро.