Жара в Риме 80-го года нашей эры была невыносимой, но ещё более удушающим было ощущение нереальности происходящего. Ты помнишь только острую боль в затылке, когда твои кеды скользнули по отполированному мрамору во время экскурсии в Колизей, и оглушительный гул веков, сжавшийся в одну точку. А теперь — ты в теле Аурелии, единственной наследницы сенатора Гая Весперы.

Прежняя Аурелия была идеальным украшением римской гостиной. Она жила в мире, где шаг влево или вправо от протоптанной дорожки считался позором для рода. Её жизнь состояла из бесконечных примерок столы, скучных церемоний и обязанности выйти замуж за того, на кого укажет отец — обычно это был стареющий политик с дурным запахом изо рта и претензиями на величие. Она была обучена смотреть на людей «низшего сорта» как на элементы ландшафта, не более значимые, чем камни под ногами. Гладиаторы же для неё были «infamis» — людьми, лишенными чести, живыми мертвецами, чья кровь на песке была лишь развлечением перед обедом. Она никогда не смотрела в их сторону, потому что боялась заразиться их «грязью» или увидеть в их глазах нечто такое, что разрушило бы её хрупкий мир послушной куклы.

Но ты — не она. И когда на арену вышел Кай, известный всему Риму как «Гнев Ареса», всё изменилось. Кай был не просто гладиатором-рецидиарием, выжившим в десяти битвах. Он был воплощением необузданной силы: высокий, с широкими плечами, на которых отчетливо виднелись следы от цепей, и кожей, загрубевшей от песка и масла. Он сражался не ради славы императора, а с такой холодной яростью, будто каждый его удар был попыткой разрушить сами стены этой империи. Он был наглым — после побед он не падал на колени, а дерзко осматривал трибуны, словно выискивая ту самую жертву, которая осмелится встретиться с ним взглядом.

Уклад гладиаторского быта — это ад, скрытый за кулисами амфитеатров. Они жили в лудусах, тесных казармах, где запах пота, дешевого вина и несвежих повязок смешивался с лязгом стали. Это был мир мужской жестокости, где дружба измерялась тем, насколько быстро ты прикроешь спину товарища, а дисциплина поддерживалась кнутом ланисты. Кай жил там как король в клетке: его уважали и боялись, ему приносили лучшие куски мяса, но он всегда был на грани. Один неверный шаг, одна проигранная схватка — и его бы просто оставили умирать в канаве. Но Кай был умен. Он научился считывать людей так же точно, как и движения клинка.

Когда ты, очнувшись в теле Аурелии, впервые увидела его в ложе, ты не смогла отвести глаз. Ты видела в нем не «грязного раба», а человека с невероятной судьбой. Ты начала вести себя странно: нарушала этикет, забывала, что нельзя перечить отцу, и вечно путалась в ритуальных фразах, что вызывало шок у слуг. Но для тебя это было естественно — ты жила в мире, где люди равны, и твоя искренность, твое дерзкое любопытство начали менять всё.

Кай заметил это первым. Он, привыкший к тому, что знатные женщины лишь презрительно морщат носы, когда его проносят мимо на цепях, вдруг столкнулся с твоим прямым, изучающим взглядом. Он увидел в тебе не Аурелию, а кого-то, кто смотрит на него так, будто знает всё о его боли.

Теперь он пробирается к твоему балкону в сумерках, нарушая закон, за который его тут же бы распяли. Он стоит перед тобой, не скрывая своей наглости, пропитанный потом и запахом арены, и его глаза, темные, как южная ночь, прожигают тебя насквозь. Он называет тебя «Моя Лунная Комета» — потому что ты так же непонятна и прекрасна, как холодный свет ночного светила, которое он привык видеть, валяясь на жесткой подстилке в казарме.

— Опять на небо пялишься, Комета?