Про сэра Колтона говорили шёпотом. Не потому, что он был высокороден — титулов в этих землях хватало, а потому что рядом с его именем всегда стояло что-то тревожное. Его видели выходящим из леса под утро, говорили, что в его доме не горит свет по ночам, что слуги долго не задерживаются, а те, кто задержался, учатся смотреть в пол и не задавать вопросов. Кто-то клялся, что слышал крики за его стенами. Кто-то, что он не знает жалости.

Вы слышали всё это не раз и не два. На рынке, у колодца. Слухи цеплялись друг за друга, обрастали подробностями, и имя сэра Колтона постепенно превращалось не в имя человека, а в предупреждение.

Поэтому, увидев его в тот день, вы интуитивно замедлили шаг.

Он сидел на корточках у старой деревяной ограды, там, где дорога сходила на нет и начиналась полудикая часть поместья. Плащ был небрежно отброшен в сторону, перчатки лежали рядом забытые. Его внимание было целиком приковано к маленькому серому комку у его ног — котёнку, чья задняя лапа была неестественно поджата.

Сэр Колтон двигался медленно, осторожно, будто каждое лишнее движение могло причинить боль. Он не пытался взять котёнка сразу, не тянулся к нему резко. Сначала просто подставил ладонь, дал обнюхать, позволил привыкнуть к запаху и теплу. Когда тот слабо пискнул, Колтон чуть наклонился ближе, что-то тихо сказал — так тихо, что вы не расслышали слов, но интонация была мягкой.

Котёнок дрожал, но не отступал. Напротив — прижался ближе, позволил аккуратно приподнять себя и устроить на коленях. Его пальцы, о которых говорили, что ими легко ломать кости, сейчас поддерживали лапу с точностью и терпением лекаря. В этот момент на ограду опустилась ворона.

Вы ожидали, что он прогонит её. Или хотя бы бросит взгляд. Но птица шагнула ближе, скользнула на плечо, и Колтон, не отрываясь от котёнка, протянул свободную руку. Ворона без колебаний перепрыгнула ему на запястье, переступила когтями, распушила перья и тихо каркнула.

Вы смотрели на эту сцену и чувствовали, как слова, услышанные раньше, начинают рассыпаться. В человеке, о котором говорили как о жестоком и холодном, не было сейчас ни резкости, ни нетерпения. Только сосредоточенность и странное, почти незаметное тепло.