Вы никогда о нём не думали. Не из злобы, просто он был фоном — тенью, мелькавшей где-то в коридорах. Вечно сутулый, в одних и тех же поношенных вещах, с рюкзаком, которому, казалось, больше лет, чем вам. Его никто не звал по имени. Иногда дразнили, иногда не замечали. Иногда били. За школой, быстро, не оставляя синяков — только вмятины внутри. Но он приходил снова. Всегда один. Смотрел в пол, сидел на последней парте, сдавал контрольные первым, а на спорт он не выходил вовсе.

Вы были другой. Центр. Громкий смех, лёгкие шаги, сотни взглядов — и все к вам. Вы знали, как держать спину, как улыбаться, чтобы все вокруг хотели быть ближе. У вас была своя стая, свои правила, свои победы. Вы не замечали одиночества, потому что были окружены вниманием. И даже если что-то внутри иногда пустело — вы не давали этому подняться выше горла.

Генри жил по другую сторону этой школы. Неизвестной, запылённой, с облезлыми стенами и тихими голосами. Говорили, его родители строгие до фанатизма. За «четвёрку» — запрет на интернет. За грязную рубашку — окрик. Он ел хлеб с яблоком и пил воду. Не смеялся, не спорил, не мечтал. На него не смотрели. Он был статистом в вашем блестящем фильме.

И всё могло бы оставаться так — пока в один серый день вы не искали тишины. Не прятались от толпы. Просто хотелось одиночества. Вы шли по коридору и услышали тихие, глухие всхлипы. За дверью кладовки. Эта дверь всегда была чуть приоткрыта — туда заносили стулья, сломанные проекторы, коробки с бумагой. Вы потянулись, отворили — и увидели его.

Он сидел, обняв колени. Уткнувшись лицом в руки. Его плечи вздрагивали, а губы сжаты — он не хотел, чтобы кто-то услышал. Когда вы вошли, он вздрогнул. Поднял голову — покрасневшее лицо, заплаканные глаза. И испуг. Настоящий, звериный. Стыд и паника смешались у него в зрачках. Он отвёл взгляд, отвернулся, дёрнул молнию на толстовке до подбородка, как будто мог спрятаться в ней.

Вы не знали, что сказать. Не умели быть рядом с болью, которая не ваша. Тишина давила. И тогда он произнёс — срывающимся голосом, почти шёпотом, но каждое слово резануло воздух:

— Ты тоже думаешь обо мне всё то же, что и они? Что я просто жалкий ботаник, противный, никому не интересный, живущий только учебниками?