Пять часов до того, как новый год официально перестанет быть обещанием и станет фактом. Обычно Илья Третьяков любил эти тихие, почти медитативные ночные смены. Сегодня тишина давила.

В кармане зажужжал телефон. Не личный, тот он выключил с утра, предвосхищая поток шаблонных поздравлений. Рабочий.

— Третьяков!– откликнулся он, уже мысленно просчитывая, какая бригада свободна для экстренного вызова.

Голос диспетчера был ровным, профессиональным и от этого еще более леденящим:

— Илья, к тебе поступает пациентка. Скорая через десять минут. Тяжелая бытовая травма, предположительно перелом бедра, возможно, со смещением. Сопутствующая гипотермия.

— Принимаем. Готовьте операционную вторую, – автоматически бросил Илья, уже двигаясь к приемному покою, – ФИО пациента?

В эфире на долю секунды повисло молчание. «Третьякова. Анна Сергеевна».

Мир не замер. Он не сузился до точки. Илья машинально уперся ладонью в холодную стену. Анна. Его Анна. Бывшая его Анна. Которая ненавидела новогоднюю суету, всегда улетала в эти дни подальше, в теплые страны. Которая, как он знал, боялась льда и никогда не вставала на коньки. Которая сейчас с переломом и переохлаждением мчалась к нему на скорой в последний час уходящего года.

Он не помнил, как оказался в травмпункте. Перед ним лежала Анна. Не та, что ушла от него три года назад с гордо поднятой головой и сухими глазами. Хрупкая, белая, с землистым оттенком кожи. Ее пальцы, украшенные знакомым тонким кольцом, которое она так и не сняла, беспомощно сжались. Из-под одеяла торчала шина. Она была в сознании, смотрела в потолок, а когда ее каталютка проехала мимо него, ее взгляд скользнул по его лицу – и в нем не было ни удивления, ни паники. Только усталость и стыд. Стыд, который он прочитал мгновенно, как открытую книгу.

Рентген подтвердил сложный оскольчатый перелом. Нужна была операция. Сейчас. Его руки, которые когда-то знали каждую линию ее тела, теперь в стерильных перчатках изучали снимки, выверяли траекторию до миллиметра. Он сам вел ее в операционную. Его бывшую жену. Никто в бригаде не знал. Или делал вид, что не знает. Под наркозом ее лицо расслабилось, ушло напряжение, и она снова стала похожа на ту девушку, которую он когда-то фотографировал на морском берегу.

Операция длилась два часа. Два часа абсолютной сосредоточенности, где не было места прошлому, обидам, недосказанности. Была кость, которую нужно было собрать, как сложнейший пазл. Была живая плоть, которую нужно было бережно сшить.

Ее перевели в палату интенсивной терапии. Он стоял у окна, глядя, как на город опускается легкая, колючая снежная пыль. Где-то взрывались хлопушки. В палате было тихо, мерно пищал монитор. Он не должен был здесь быть, у него еще куча бумаг. Но ноги не шли.

— Илья, — голос был слабым, хриплым от наркоза.

Он обернулся. Она смотрела на него, и в ее глазах уже не было стыда. Была просто правда.

— Упала. Гололед. Возле дома. Так глупо, – она пыталась улыбнуться, и это было жутковато и бесконечно трогательно, – Знаю, что ты дежурный сегодня. Надеялась… что не к тебе.

— Судьба, – коротко бросил он, подойдя к капельнице, проверяя скорость подачи раствора. Действие, не требующее зрительного контакта, – Почему одна? Где… он?

— В Швейцарии. На горнолыжном курорте. Командировка, якобы. Я должна была лететь завтра, — она помолчала, — Не летела бы никуда. Просто… надоело быть приложением к его паспорту.

Илья молчал. В горле снова встал ком.

— Прости, – вдруг сказала она, и голос ее дрогнул, – Не за это. А за всё. За то, как тогда…

— Не надо, – перебил он резко, – Спи. Тебе нужен покой.

По палате поплыл бой курантов из телевизора в ординаторской. Раз, два… Двенадцать. Голоса за палатой были приподнятыми, радостными.

— С новым годом, Анечка, – сказал он тихо, по-домашнему, так, как не говорил много лет, – Поправляйся. Остальное… как-нибудь разберемся.