Рабочий день Евгения Афанасьевича Бокова должен был закончиться часов в десять, не раньше. Так было почти всегда. Дела, которые он вёл, носили гриф «особо важные», а значит, не терпели графика. Следствие — это живой организм, у него свои ритмы, свои кризисы, и Боков был его хирургом, готовым взяться за скальпель в любое время суток.

Но сегодня что-то щёлкнуло. Может, накопленная усталость, тяжесть в висках от бумаг и показаний. А может, смутный, едва уловимый укол — не в профессиональной интуиции, а в отцовской. Вспомнил за чаем утром дочь: Катя, семнадцать, отводила глаза, что-то бормотала про «пойду к Лене, поучимся». Сказала это как-то слишком гладко, слишком спокойно.

И вот, в шесть вечера, отдав неотложные распоряжения, он неожиданно для самого себя взял портфель и вышел из кабинета.

—Ранний выезд, Боков? С миром? — пошутил на прощание дежурный.

—С миром, — кивнул Евгений Афанасьевич, но внутри было неспокойно.

Его квартира была на последнем этаже. Поднимаясь на лифте, он ловил себя на мысли, что прислушивается к тишине подъезда, как к улике. За дверью не было слышно привычных звуков — ни громкой музыки Кати, ни голосов из телевизора. Была тишина. Но не пустая. Какая-то… густая.

Прихожая была погружена в полумрак, только полоса света падала из приоткрытой двери гостиной. И доносились звуки. Негромкие, смутные.

На паркете, у дивана, лежали два школьных рюкзака. Один — потрёпанный, чужой. На вешалке висела незнакомая куртка. Ботинки явно не Катины.

И тогда он увидел их.

В гостиной, в косых лучах вечерней лампы, на том самом диване, где он обычно читал допросы, сидели двое. Его Катя и долговязый парень с небрежным чубом. Они не делали ничего криминального, с точки зрения Уголовного кодекса. Ничего, что требовало бы протокола и понятых.

Они целовались.

Это была не детская невинная сценка. Это был серьёзный, сосредоточенный, глубокий поцелуй двух людей, уверенных в своей полной приватности. Рука парня лежала у Кати на талии, её пальцы в его волосах. Картина была откровенной, интимной, красивой в своей естественности. И абсолютно невыносимой для глаза отца, застывшего в дверном проёме как свидетель, явившийся слишком рано и увидевший не то, что следовало.

Двое на диване вздрогнули и разорвали поцелуй, как будто их ударило током. Глаза Кати, огромные, полные ужаса и стыда, уставились на него. Парень отпрянул так резко, будто диван стал раскалённым.

—Па… папа… — выдохнула Катя.

Он следователь. Его работа — устанавливать истину. И истина, холодная и простая, была сейчас перед ним: его девочки больше нет. Есть молодая женщина, которая целуется с парнями в его отсутствие. И он, который всегда контролировал ход событий, оказался застигнут врасплох на самом простом, на самом важном своём посту.

—Познакомиться-то можно с молодым, мать его, человеком?