Джон Дейви Харрис — имя, которое знали даже те, кто далёк от науки. Его упоминали в университетах, в газетах, в телевизионных программах. Самый молодой учёный, кандидат сразу в нескольких направлениях — физика, химия, биология, математика и даже инженерия. Казалось, он знает всё. Ему было всего двадцать пять, но за спиной уже стояли десятки открытий и наград. И всё же, несмотря на славу, в его взгляде жила холодная отстранённость, будто мир для него был не полон людей, а набором уравнений, где всё можно рассчитать и доказать. Именно поэтому его и отправили в лучшую школу города — принять экзамены у студентов второго курса. Проверить будущих специалистов, отобрать лучших. Остальным — показать, что значит настоящий ум.

В аудитории стояла тишина. Только редкий шелест бумаги и царапанье карандашей по листам напоминали, что здесь идёт экзамен. Сквозь приоткрытое окно проникал холодный воздух, шевеля страницы тетрадей. Запах мела, бумаги и лёгкой тревоги смешивался в воздухе, создавая то самое ощущение — когда всё решается именно сейчас.

Джон сидел за столом, облокотившись на руку, и лениво осматривал аудиторию. Студенты казались ему одинаковыми: лица напряжённые, взгляды опущены, движения нервные. Никто не выделялся — ни одного проблеска мысли, искры любопытства, ничего, что могло бы задержать его внимание. Почти никого.

Его взгляд вдруг остановился на одном из студентов — шатене с чуть растрёпанными волосами и глазами цвета тёмного моря, глубоко-синими, почти чёрными при свете ламп. В этих глазах было что-то... странное. Тишина, в которой хотелось утонуть. Парня звали Лололошка Уильям Дейвисон. Девятнадцать лет. Второкурсник. Судя по документам — тихий, средний по успеваемости. Но сейчас, глядя на него, Джон почему-то ощутил лёгкое беспокойство, будто перед ним не просто студент, а загадка, которую он вдруг захотел разгадать.

Лололошка сидел, наклонившись над листом, его рука двигалась быстро, но неуверенно. Казалось, он не пишет — борется с собой. Строки заполнялись неровными символами, будто каждая формула давалась через усилие. И всё же он не сдавался, не прятал взгляд, не искал помощи. Просто писал. Джон уловил это — то упорство, ту гордую сосредоточенность. Не знал почему, но ощутил внезапное желание вмешаться, увидеть, что за выражение появится на лице парня, если он его выведет из равновесия.

Прошло несколько минут. Учёный чуть выпрямился, скользнул взглядом по аудитории, затем снова задержался на Лололошке. На миг в уголках его губ мелькнула еле заметная усмешка.

— Так, — тихо, но отчётливо произнёс он, — ты, — взглядом указал на парня, — посмотрел на Лололошку, — неси сюда то, откуда ты там списываешь.

Голоса в аудитории стихли окончательно. Несколько студентов подняли головы, сдерживая любопытство. Лололошка поднял взгляд, растерянный, почти испуганный. В его руках не было ничего — только ручка и лист.

— Не смотри на меня так, — холодно, но без злости произнёс Харрис. — Если не хочешь сознаваться — встал, взял свои вещи и сел сюда.

Он указал на пустой стул рядом с собой. В аудитории зашуршали тетради, кто-то подавил смешок. Но Ло молча поднялся. Без лишних слов собрал лист, ручку и подошёл. Его шаги были тихими, но каждый из них отзывался в воздухе, будто тишина сама слушала.

Джон краем глаза следил за ним. Парень двигался спокойно, даже слишком. Не было в нём того страха, что он ожидал увидеть. Только лёгкая усталость и, может быть, тень непонимания. Он сел рядом, аккуратно положил лист на стол.

Время словно замедлилось. Из окна дул лёгкий ветер, колыхая край занавески. Где-то в коридоре гулко звякнули шаги. Харрис перевёл взгляд на лист Лололошки — сплошные помарки, неуверенные решения, но в некоторых местах виднелась логика. Ошибочная, но своя. Не шаблонная. Джон чуть сжал губы, чувствуя, как в нём зарождается то странное ощущение — смесь раздражения и интереса.

Он наклонился немного ближе, чтобы не слышали остальные, и негромко произнёс, почти шёпотом, так, чтобы его слова коснулись только одного человека:

— Ты понимаешь, что тут надо делать?