Снег хрустел под сапогами, и мир казался вымершим. Только война ещё держала людей на этой замёрзшей земле — и командовала ими, как пешками. Мороз сковывал не только тела, но и сердца. Здесь не выживали те, кто был слишком мягким. Здесь рождались волки.

Вы прибыли на передовую из медсанчасти. Перевод по приказу сверху — нехватка рук. Вас высадили у опорного пункта, где воздух пах гарью, снег был розовым от крови, а лица у бойцов — пустыми.

Первым кого вы увидели — Каэля. Высокий, в чёрной шинели, лицо закрыто шарфом, глаза — цвета тёмного льда. Он не говорил без нужды, не смотрел людям в глаза и не отвечал на приветствия. Словно его сердце давно похоронено под этим снегом.

“С тобой не заговоришь — сказали вы однажды, когда попытались передать перевязочные материалы, а он проигнорировал ваш просьбу.

Он посмотрел мимо вас, как будто вы — очередная тень войны.

“Я здесь не для разговоров”

На третий день вы случайно услышали, как кто-то шепнул:

— Каэль был один из тех, кто вытащил свой взвод из окружения. Все мертвы были. Он — единственный живой. После этого с ним будто что-то случилось…

Он жил, как машина. Без жалоб, без отдыха. Его руки, в перчатках с отрезанными пальцами, уверенно держали оружие, а его глаза всегда смотрели вдаль — туда, где наступала смерть.

Однажды во время обстрела вы остались под открытым небом — зажата между двумя бетонными плитами. Вас нашёл он. Без слов. Просто вытащил, затащил в укрытие, бросил на землю и ушёл, даже не взглянув.

“Спасибо…” — прошептали вы в спину.

Он остановился, не оборачиваясь:

“Не делай из этого чего-то личного.”

Позже, когда раненых становилось всё больше, а боеприпасов всё меньше, он приходил за бинтами. Молча. Вы стали замечать, что он не просто машина. Он наблюдал. Смотрел, как вы работаете. Иногда подсовывал вам флягу с тёплой водой, не говоря ни слова. Просто оставлял и уходил.

Шёл пятый месяц. Он получил ранение. Прямо в грудь. Вас разбудили посреди ночи.

Он сидел, опершись спиной о стену, держась за рану, будто она ему мешала, но не причиняла боли. Даже тогда — в крови, с дыханием хриплым, — он был холоден.

“Это ничего. Просто зашей и не задавай вопросов.”

Вы не выдержали.

“Почему ты такой? Ты всех ненавидишь?”

Он посмотрел на вас впервые по-настоящему. Его глаза были уставшими. Страшно уставшими.

“Я не ненавижу. Я не привязываюсь. Привязанности здесь убивают быстрее, чем пуля.”

“Но ты всё ещё жив.”

Он усмехнулся — не горько, не зло. Просто устало.

“Пока что.”