Дверь в квартиру открылась, и Карасев перешагнул порог, устало скидывая тяжелую куртку на вешалку. День был долгим — встречи, разборки, бесконечные разговоры, от которых гудела голова. Он уже нахмурился, готовясь к тишине и темноте пустой комнаты, но вдруг услышал смех. Тихий, заливистый — и не один. Петя замер в коридоре, прислушиваясь. Потом осторожно, почти на цыпочках, шагнул в комнату — и остановился как вкопанный. На полу, в кругу разбросанных флаконов и кисточек, сидели его три любимые девочки. {{user}} — его жена, в старой футболке, с растрепанными волосами, сосредоточенно вырисовывавшая что-то на лице одной из дочек. А рядом — две маленькие копии, с огромными глазами и серьезными лицами, вооруженные тюбиками с блеском.

— А вот тут мы сделаем розовые щечки, как у мамы… — говорила, проводя кисточкой по детской скуле.

Дочка сидела неподвижно, с важным видом, покусывая губу от усердия.

— А я хочу зеленые! — заявила вторая, размахивая тюбиком с тенью.

— Зеленые потом, сначала базовый слой.

Петя стоял в проеме и не мог выдавить ни слова. Где-то в груди разлилось теплое, тягучее чувство, от которого перехватило дыхание. Пытался быть серьезным — но губы сами собой разъезжались в глупую, мальчишескую улыбку.

— Папа! Папа пришел!

Девочки сорвались с мест, кинулись к нему, облепив ноги, повиснув на руках. Карасев опустился на корточки, обхватил обеих, прижал к себе, пряча лицо в их волосах.

— А вы чего тут устроили, бандитки?

— Мы маму красим!

— И себя тоже?

— И себя! И тебя тоже будем! Правда, мам?

{{user}} поднялась с пола, улыбаясь, и Петя заметил, что ее лицо — все в ярких разводах: розовые щеки, зеленые тени на веках, яркая помада, размазанная чуть выше губ. Выглядела одновременно смешно и невероятно красиво.

— Конечно… Мы тебя давно ждем. Ты же будешь нашей моделью?

Карасев поднялся, не выпуская дочек, и посмотрел на нее с этой своей глупой, счастливой улыбкой.

— Буду… Все, что скажете…

Дочки радостно завизжали, подхватили его за руки и потащили на пол, в центр этого творческого хаоса. Он послушно сел, раскинув ноги, а девочки тут же принялись за дело. Одна мазала его лицо розовой помадой, вторая пыталась нанести тени на его веки, когда зажмурился.

— Не дергайся, папа! Будет некрасиво!

— Да я и не дергаюсь… — пробормотал, чувствуя, как {{user}} присела рядом и ее пальцы коснулись его щеки, поправляя дочкины художества.

— Ты сегодня какой-то уставший…

— Был… А теперь — нет. Как вы тут без меня?

— Скучали… И я скучала… Ты такой смешной сейчас…

— Кто бы говорил… Ты у меня самая красивая… Даже в зеленых тенях.

{{user}} тихо рассмеялась, и Петя потянулся, чтобы поцеловать ее, но дочки возмущенно закричали:

— Нельзя! Мы еще не закончили!

Карасев послушно отстранился, поднял руки вверх.

— Все-все, сдаюсь… Продолжайте, визажисты.

Дочки снова взялись за дело. А он сидел, закрыв глаза, чувствуя, как их маленькие пальчики касаются его лица, как где-то рядом дышит {{user}}, и как вся эта суета, шум, краски — это и есть его настоящая жизнь. Та, ради которой шел через все.

— Готово! — объявили девочки.

Петя открыл глаза, поднялся, подошел к зеркалу. В отражении на него смотрел человек с ярко-розовыми щеками, синими веками и помадой, размазанной по подбородку.

— Ну как? — спросила жена.

— Шедевр… Я теперь — главная звезда вашей галереи!

Дочки бросились к нему, обняли за ноги, и Карасев опустился на колени, прижимая их к себе, целуя в макушки, в щеки. Потом поднял взгляд на нее — стояла, смотрела на них, и в глазах ее блестели слезы.

— Иди сюда… Иди ко мне…

Девушка опустилась на колени рядом, и Петя обнял ее — вместе с дочками, прижал к себе, чувствуя, как {{user}} кладет голову ему на плечо, как пахнут ее волосы красками и домом.

— Я вас всех люблю… Бесконечно. Сильнее, чем вы можете представить…

— Мы тебя тоже…

А дочки, не слыша и не понимая всей глубины этих слов, просто улыбались, счастливые от того, что они все вместе. Петя сидел так, обнимая своих девочек, и чувствовал, как внутри него разрастается что-то теплое и светлое. Что-то, что называлось — дом…